У власти ни родни, ни друзей нет - Ричард Евгеньевич Артус

— Бяда княжа, бяда. Некогда тебе, соколику родимому, отдыхать будет. Радимичи, злыдни такие, дебош устроили. Так что нужно поспешать угомонить их, пока они еще чего не удумали.

— Тьфу ты нелегкая. — Сплюнул в сердцах Владимир, и окинул орлиным взором свою дружину. — Ну что братья, не суждено нам пока дома отдохнуть. Я бы и сам рад, да дела государственные не пускают.

— Что, даже девок не успеем пожмякать? — Забубнили дружинники. — Их и так, пока уломаешь.

— Понял братья, дальше можете не продолжать. — Поднял руку к верху князь Киевский, и повернулся к боярам. — Слушайте меня, мои щекастые. Чтобы к нашему возвращению, нас уже девы дожидались, и чем больше, тем лучше. Как минимум, чтобы на всю дружину хватило.

За спиной князя одобрительно зашумели дружинники. С такой-то заботой, можно и еще немного мечом помахать.

— Да где же мы столько дев наберем? — Переглянулись меж собой бояре.

— А то не моя забота. — Ответил им Владимир. — Нечего вам на лавках задницы просто так протирать, пора и вам, не только думами, к службе отечеству приобщаться. Заодно хоть от бдений своих тяжких отвлечетесь, проветритесь.

Нужно признаться, не любил Владимир бояр, ни сейчас, ни после, но традиции уважал, потому нелегкой боярской доле и не препятствовал, а только диву давался их упорству в радении за отечество. Посядут в думной палате, да думы думают, бдят, понимаешь ли. Так надумают, что не только в ту палату, а и терем уже стали люди стороной обходить. Потому, как и на улице от тех дум, глаза резать начинает. Киевляне тоже большим уважением к думным боярам прониклись, за их такое рвение и заботу, гостям заморским сразу советуют близко к тем покоям не подходить, чтобы значит, гости эти, ненароком от бдения бояр не отвлекали. Вот что нас от других земель отличает, так это приверженность к традициям, которые мы свято сквозь века пронесли. Ну а пока, озадачив бояр делом государственной важности, Владимир поворотил своего коня, да направился в земли Радимичей, с дебоширами разбираться. И даже подумать тогда не мог, что спустя время разные злопыхатели, тех дев ему в жены припишут. А бояре их по миру тогда, аж восемьсот душ насобирали. Хотя с другой стороны, тоже есть чем гордиться, такому гарему и султан обзавидуется. Не успел он Радимических дебоширов урезонить, опять Вятичи выступать стали. Ох и тяжелое время было, метался бедный Владимир из одного конца своих владений в другой, и не было ему ни минуты на роздых, да на ласки жен, что в княжьем тереме, его под присмотром дожидались. А ведь еще нужно было столп веры укреплять. Не одному же Перуну своими золотыми усами людей поражать. Правда, тут дела шли куда быстрей. Со всех концов свозили идолы самых почитаемых в племенах богов. И вскоре рядом с Перуном, появились Велес, Симаргл, Макошь, чтобы бабы не трендели, что их опять стороной обошли, и другие более-менее почитаемые божества. Единственное, пришлось слегка с волхвами повозиться, пока их в лесах повылавливали. Эти чудики, вместо того чтобы людей уму разуму учить, да волю богов объявлять, в тех лесах со зверьем диким дружбу водили, и на нужды людей почти внимания не обращали. Вот все у нас не по-людски как то, да с ног на голову перевернуто. После повторного разговора, Вятичи осознали все выгоды объединения с Киевом, и если бузили, то не особо сильно, а так, по привычке, ради озорства. Владимир утер пот рукавом, и, повернувшись к дружине сказал.

— Ну, вот други, теперь можно и немного отдохнуть. Правда, вы сильно не расслабляйтесь. В скором времени нам снова в поход идти. Тут ничего не попишешь, такая у нас тяжкая доля, великие помыслы в жизнь претворять. — И пришпорил коня, чтобы побыстрее свободным временем воспользоваться. Ну, и поближе с новой женой, познакомиться, которую он из похода на Червонную Русь с собой привез, прекрасной чешкой, по имени Адиль. Что ни говори, а тяжелыми выдались первые годы правления у Владимира. Внутренние разборки не давали покоя, а ведь еще было желание вывести Русь, выражаясь современным языком, на мировую арену, и не просто вывести, а так, чтобы с ней считались, как с сильной державой. Ну, уж, и чего греха таить, укрепить свою личную власть. Ради этого, денег на дружину не жалел, понимая, что это его единственная надежда и опора. Ведь не зря потом, как пример, его слова приводили, когда у него спросили заморские гости.

— Дружина твоя из серебряных блюд ест, да из золотых кубков пьет. Зачем на них столько денег тратить?

На что Владимир ответил.

— С дружиной, если нужно будет, я себе еще золото добуду, а без нее, то, что имею, потеряю.

Немного отдохнув, да принеся щедрые дары богам, при этом, никого из них не обидел, всех одарил. Владимир отправился в земли Ятвягов. Попутно оставив в Турове своего наместника. Это молодое княжество к Полоцким землям относилось, но имело свое самостоятельное управление, и играло важную роль в Западных пределах Руси. Отвоевав у Ятвягов город Берестье, Владимир больше с ними воевать не стал, а сразу мир заключил, потому как биться с ними в их лесах, себе дороже выйдет, а ему пока, и этого города, как торгового форпоста хватит. Вернувшись обратно в Киев, и слегка отдохнув, после дремучих лесов и болот, с их комарами. Решил, что пришла пора Печенегам шею намылить, за старые обиды. За какие? Да кто его знает, были бы Печенеги, а обиды найдутся. И в этом походе удача ему сопутствовала, что еще больше укрепило его авторитет среди населения. Киевляне своего князя чуть ли на руках не носили, а послы, да гости заморские, льстивых слов не жалея, мира искали.

5

Можно запретить называть глупца глупцом, только от этого он умней не станет…

— Слушай, — уставившись в иллюминатор самолета, спросил Андрей Кащея, — а чего это я Колизея не вижу? Или его с самолета не видно?

— Конечно, не видно. — Ковыряясь в своем компьютере, отозвался Кащей. — Потому как его здесь нет, он в Риме находится, а мы во Флоренции на посадку идем.

— А чего во Флоренции? Мы же вроде в Рим собирались? — Андрей оторвался от иллюминатора и удивленно посмотрел на Кащея.

— Планы немного поменялись. — Ответил он, не отрываясь от своего занятия. — Оказывается, Янус предпочитает жить в этом городе, а не в Вечном. Флоренция олицетворяет эпоху возрождения, о чем он